Географическое положение Эстонии на стыке Востока и Запада, а также специфика нашего исторического пути привели к тому, что вокруг исторических ядер городов за столетия сложилась самобытная культурная среда. Долгие годы её исследовали главным образом через призму архитектуры. Однако и здесь возникало множество дискуссий. К примеру, вызывает большие сомнения акцент на отдельных стилевых чертах. Кроме того, крупные обобщения в изучении деревянной архитектуры, опирающиеся на простые и легко доступные данные (имя автора проекта, год окончания строительства и подобные), не приносят особой пользы. Значительно перспективнее применять типологический подход при анализе особенностей деревянной архитектуры и её эволюции — от планировки участков и зданий, фасадных решений до отдельных конструктивных элементов и деталей. Именно типологический принцип становится ключом к пониманию сложных явлений, таких как микросреда района или взаимовлияние разных городских территорий.
Для деревянной архитектуры наиболее важна среда, окружающая здание. Подобный акцент вынуждает историков архитектуры учитывать нетрадиционные для них аспекты — местную культурную историю, уклад жизни, менталитет и прочее — гораздо активнее, чем в других областях. Следовательно, исследование деревянной архитектуры во многом превращается в изучение культурного окружения.
Не является тайной, что деревянную архитектуру в Эстонии до настоящего времени недооценивали не только планировщики, архитекторы и городские чиновники, но и жители самих деревянных кварталов. Помимо катастрофического падения уровня благоустройства на такое отношение повлияло также недопонимание ценности деревянных домов и районов. Как обычно бывает в подобных ситуациях, пустоту заполняют предрассудки и мифы. Яркий пример — район Каламая, возраст построек в котором часто отсчитывают лишь от современной застройки конца прошлого — начала нынешнего века. При этом упускают из виду, что многие дома уже представляют шестое или седьмое поколение жилых строений. Сопоставление старых планов и проектов показывает: новое здание нередко возводили точно поверх старого фундамента. Разумеется, это лишь один из аргументов в защиту ценности деревянной архитектуры и непрерывности местных традиций. Знакомство с местными обычаями осложняется тем, что архивы сохранили лишь фрагментарные и неполные сведения об исторических предместьях. Описания районов, зданий или атмосферы округи с мелкими деталями встречаются крайне редко. Большая часть такого материала была утрачена во время кампании «упорядочения архивов» 1940–1950-х годов.
При ограниченном объёме источников всегда существует риск опираться на случайные данные при характеристике особенностей Каламая или иного района. Для выявления отличий необходимо системное многоплановое сравнение с другими городскими частями. Пока такого материала недостаточно. Поэтому главная задача сегодня — сбор и фиксация фактов. В то же время невозможно широко использовать узкоспециальные детали, например многочисленные нюансы из большой рукописи по типологии застройки Каламая. Также лишь поверхностно затронута здесь ментальность жителей деревянных районов. Поскольку изучение предместий только начинается и ежегодно появляются новые сведения по Каламая и сравнительные данные по другим районам.
Каламая прошла через множество трансформаций. К сожалению, о древнейшей истории района мы можем судить лишь по косвенным источникам — археологических раскопок там пока не было. В Средние века и позже Каламая оставалась самым большим предместьем Таллинна. Часть жителей проживала там уже по нескольку поколений, однако большинство пришло из деревень. Главной причиной переезда служили более свободные городские порядки, особенно в приморских кварталах. Близлежащий порт давал хорошую работу многим местным. В эпоху частых военных угроз Каламая благодаря соседству с крепостной стеной и военным кораблям в гавани была безопаснее других таллиннских предместий.
Формирование эстонских городов как опорных баз завоевателей в Средние века неизбежно порождало напряжённость между сельским и городским населением. Тем не менее даже при натуральном хозяйстве деревня и город не существовали изолированно. Предместья, включая Каламая, выполняли уникальную роль посредника между ними — как в экономической, так и в культурной сфере. Взаимные культурные влияния уже тогда были значительно сильнее, чем принято считать в историографии. Приезжие из Германии отмечали своеобразный немецкий язык таллиннских властей и множество местных обычаев. В предместьях Таллинна, в частности в Каламая, сложился уникальный синтез эстонской крестьянской и немецкой городской культуры. По косвенным свидетельствам, таким как хроника Бальтазара Руссова, мы можем реконструировать взгляды жителей Каламая того времени на политику, мораль, справедливость и положение крестьян.
Каламая многократно становилась жертвой массовых эпидемий и полностью выгорала. Возникает закономерный вопрос: не заглушили ли эти катастрофы ещё в зародыше формирующуюся эстонскую городскую культуру? Однако этого не случилось даже после Северной войны, когда сторонники местного уклада оказались в меньшинстве, а власти заселили район тысячами российских военных с семьями. Неверно и обратное утверждение: якобы эти военнослужащие не оставили никакого следа. Несомненно, происходил культурный синтез. XVIII век принёс серьёзный социальный откат — достаточно сопоставить списки собственников домов 1699 и 1713 годов.
По материалам различных архивов можно в общих чертах восстановить исторический облик среды Каламая. Гораздо точнее это возможно с начала XIX века, когда в живописи вошли в моду предельно реалистичные городские пейзажи. Ценные обмерные чертежи фасадов улиц предместий помогают точно реконструировать городской вид. Из-за медленных изменений среды гравюры и обмеры первой половины XIX века позволяют различать старые и новые слои, поэтому их можно использовать и для более ранних периодов.
По городским видам и газетным описаниям видно, что в первой половине XIX века Каламая утопала в зелени. Все парадные дома и сады погибли во время Крымской войны — из опасения десанта англо-французского флота почти весь район сожгли. Восстановление шло медленно, долго обсуждали концепцию застройки. Многие хотели сделать Каламая садовым районом. Часть уничтоженных усадеб восстановили с садами и служебными помещениями. Однако ещё в 1870–1880-е годы значительные территории занимали огороды. Мешали малочисленность состоятельных жителей и появление в других частях Таллинна компактных престижных садовых кварталов (Кадриорг, Сюдалинн, район Татари).
С учётом бурного экономического развития России превращение Каламая в рабочий район стало неизбежностью. Ключевую роль сыграло строительство крупных заводов («Вольта», Машиностроительного завода Крулля, завода Виганда), за которым последовало массовое жилищное строительство. Доходные дома приносили хорошую прибыль. Одноэтажные дома возрастом всего 20–30 лет сносили и заменяли двухэтажными доходными с однокомнатными квартирами. На одном участке часто стояло несколько домов, причём следующий строили на доходы от предыдущего. При возможности возводили третий и четвёртый. Сегодня удивительно, что в таких крошечных квартирах жили семьи с множеством детей, иногда сдавая ещё и спальное место. Подобные условия были типичны не только для Таллинна, а для всех быстро растущих городов того времени. При этом уход за деревянными домами в начале XX века находился гораздо в лучшем состоянии, чем сегодня.
Хотя граница между сословиями была очень чёткой, население Каламая в тот период оставалось довольно сплочённым и активным. Людей разного достатка и уровня образования сплачивало участие в многочисленных клубах и объединениях. Для Каламая было вполне обычным, что рабочий завода активно работал в просветительском обществе, добровольной пожарной дружине, спортивном клубе, а позже — и в организации Кайтселийт.
Стоит посмотреть старые городские планы Таллинна — и сразу видно, что предместья выглядели как отдельные островки вокруг центрального ядра. Каламая долгое время тоже представляла собой такой обособленный островок. Ещё в конце прошлого и начале нынешнего столетия лингвисты фиксировали уникальный жаргон каждого района. Старожилы и сегодня вспоминают характерные выражения, по которым легко определяли жителя Сикупилли, Пельгулинна или другого квартала. В старых публикациях часто встречаются обороты: «Мужчины из Каламая построили…», «…играли против футбольной команды каламаяских ребят», «старый моряк родом из Каламая…» и подобные. К сожалению, такое живое своеобразие городской жизни не фиксировалось, и теперь мы имеем лишь отдельные случайно сохранившиеся осколки тех когда-то совершенно естественных явлений. В начале XX века принадлежность к конкретному району имела огромное значение. Местные знали практически всех соседей, а большинство друзей и близких знакомых проживало в том же квартале. Чужака в Каламая сразу замечали. По воспоминаниям коренных жителей, без серьёзной причины в другие районы обычно не ходили, а если всё же шли, то ощущали некоторый дискомфорт.
С возникновением Эстонской Республики существенно изменился социальный состав жителей. Одним из главных изменений стало размывание резкой сословной границы, типичной для балтийско-немецкого и царского русского общества. Рост среднего класса нашёл отражение и в зодчестве. Уже в начале 1920-х новые жилые дома были заметно просторнее и удобнее доходных домов начала века. По-настоящему радикальные улучшения во всех сферах жизни наступили в 1930-е годы. Во многих таллиннских предместьях сносили старые деревянные постройки и строили вместо них 3–4-этажные каменные здания с изящной архитектурой и продуманной планировкой. Традиции деревянной архитектуры одновременно продолжали хорошо спроектированные 2–3-этажные дома с каменными лестницами.
Эстонская Республика создала наиболее благоприятные условия для расцвета национальной культуры. В новых реалиях прежняя относительная изоляция Каламая практически исчезла. Благодаря близости к центру и усилению его влияния район стал значительно более открытым. Это проявилось, в частности, в том, что общественная жизнь вышла за пределы квартала. Здесь не было таких мощных районных обществ, как в соседних Пельгулинна или Ситси. Однако это вовсе не означало пассивности жителей. Многие каламаясцы возглавляли общегородские, общереспубликанские и региональные (например, садовые города Козе и Клоога) союзы, клубы и кружки.
В 1930-е годы заметно выросло качество благоустройства Каламая. Улицы мыли один-два раза в неделю, дома стояли ухоженными и аккуратно окрашенными. Полиция строго следила за порядком. Старожилы вспоминают, что во время прогулок воздух был наполнен ароматом цветов, декоративных деревьев и кустов. Гармоничная обстановка способствовала воспитанию гармоничных людей. Жители были ориентированы на семью. Кражи, драки и подобные происшествия случались редко. Зато высоко ценились спорт, образование и добросовестный труд.
Нормальное развитие района резко прервалось в 1940 году с установлением советской власти. Новый режим принёс огромные страдания. В 1940–1950-е годы жители жили в постоянной атмосфере страха. Многих арестовывали и высылали. Кроме политических репрессий расцвела уголовщина. Главными действующими лицами были советские военные и моряки с мизерным пайком. Хотя прямых боёв в Каламая не велось, район сильно пострадал от бомбардировок советской авиации.
В условиях тотального страха и террора постепенно укоренялись лицемерные практики. Сначала они проявлялись в обязательном участии в демонстрациях, фиктивных профсоюзных выборах, стахановском движении. Позже это распространилось и на другие стороны жизни. Однако советской системе так и не удалось полностью навязать свои нормы и ценности. В Каламая вплоть до середины 1960-х сохранялись довоенный порядок и нормальные человеческие отношения. Район оставался настолько жизнеспособным, что легко интегрировал приезжих из России. К сожалению, чуждая власть продержалась долго. Тяжёлый удар по единству Каламая нанесло массовое уничтожение заборов во второй половине 1960-х. После этого многие дворы стали проходными, и желание ухаживать за своими участками пропало. За этим последовали другие разрушения. Примерно тогда же началось строительство панельных домов, и многие жители переехали в Мустамяэ. Сильно пострадали здания от крайне некачественных ремонтов, которые обезобразили десятки домов. Для хрупкой культурной среды это стало негативным импульсом. В последующие десятилетия шло прогрессирующее обветшание деревянных кварталов. Довоенное состояние домов было настолько хорошим, что домоуправления долго не тратили средства на содержание. Советские экономисты называли это «экономическим подходом». В 1970-е годы безхозяйственность дала серьёзные плоды: дома нуждались в ремонте, но работы велись только на бумаге. В итоге деньги шли в основном на устранение аварий. Инстанции, участвовавшие в постепенном превращении районов в трущобы, ввели термин «депрессивный район». Под снос пошли практически все деревянные дома, даже те, которые были в хорошем состоянии, имели удобную планировку или высокую архитектурную ценность. Бульдозерный подход был экономически абсурдным. Утопические планы усугубили проблему: пустующие квартиры не заселяли, они быстро разрушались и становились притонами. В конце 1980-х — начале 1990-х туда заселились сотни нелегальных мигрантов, многие из которых воспользовались слабостью правоохранительной системы молодого эстонского государства и заняли видное место в криминальном мире.
Сегодняшняя ситуация полна противоречий. Заметно выросли торговля и сфера услуг. Новые дома в начале улицы Теэстузе имеют значительно лучшее качество. Однако будущее деревянных кварталов остаётся неопределённым, и за последние годы их состояние ухудшилось катастрофически.
Учитывая мощное давление последних пятидесяти лет на жителей и уклад жизни, можно только восхищаться, насколько много исторической среды всё-таки уцелело в Каламая. Хотя район сейчас сильно запущен, это не оправдывает бездействия. Нынешняя застройка даёт реальный шанс восстановить уникальную атмосферу. Близость Старого города и моря в сочетании с историческими зданиями способны сделать Каламая престижным и притягательным районом. Старая застройка не препятствует модернизации планировок и инженерных систем. Сегодня все тенденции показывают, что безликая и низкокачественная архитектура в Эстонии уходит в прошлое. Тем не менее перед теми, кто решает судьбу района, стоит серьёзный выбор. Ближайшие годы покажут, предпочтёт ли городское руководство сохранить Каламая самобытным историческим районом или превратить его в рядовой современный квартал, похожий на тысячи других в мире.
Роберт Нерман (1996 г.)
Источник: «Переулки Таллина»