«Декабристы — историческая случайность, обросшая литературой»1 — так отозвался о декабристах выдающийся историк Василий Осипович Ключевский. С тех пор, как была высказана эта мысль, прошло более ста лет — и количество публикаций о членах тайного общества многократно увеличилось. Библиографическое описание необъятного моря книжных и журнальных публикаций составляет несколько пухлых томов, напечатанных мелким кеглем. Но проблема декабризма не стала от этого более ясной.
Зеркало декабризма
Два века отделяют нас от восстания декабристов на Сенатской площади в Петербурге 14 декабря 1825 года. Для многих поколений русской интеллигенции декабризм был зеркалом самопознания, всматриваясь в которое, каждый, кто претендовал на интеллигентность и совестливость, стремился познать самого себя и отыскать свой честный путь в жизни. Именно с декабристами, которые были для них символом веры, непререкаемым нравственным авторитетом и недосягаемым образцом для подражания, постоянно ассоциировали себя советские «шестидесятники».
Вспомним «Петербургский романс» Александра Галича:
И все так же, не проще,
Век наш пробует нас —
Можешь выйти на площадь,
Смеешь выйти на площадь,
Можешь выйти на площадь,
Смеешь выйти на площадь
В тот назначенный час?!
Где стоят по квадрату
В ожиданьи полки —
От Синода к Сенату,
Как четыре строки?!
Собрано великое множество противоречивых фактов, позволяющих доказать аргументы как за декабризм, так и против него. Однако счеты с ним и по сей день не сведены. Если воспользоваться риторикой Ключевского, движение декабристов по-прежнему продолжает «тревожить и ссорить людей и по смерти» его ярких лидеров или ничем не примечательных рядовых участников. Для декабристов еще не пришло время стать предметом бесстрастного научного изучения, при котором сам феномен декабризма уже «не может быть ни знаменем, ни мишенью»2.
Поэтому не будем судить декабризм, а постараемся понять декабристов.
Что же заставило эту «фалангу героев» в расшитых золотом и серебром красивых мундирах создавать тайные общества, бунтовать против власти и в, конечном счете, проливать кровь сограждан? Почему в тот самый момент, когда прошло всего десять лет после взятия Парижа и Российская империя достигла апогея своего развития, в рядах элиты возник внутренний мучительный, непримиримый и трагический разлад, а русские стали стрелять в русских?
Начало свободомыслия
Штабс-капитан лейб-гвардии Драгунского полка Александр Александрович Бестужев-Марлинский (1797-1837) в обширном письме из Петропавловской крепости, адресованном Николаю I, представил полноценный социально-политический и философский трактат о «духе времени», в котором без утайки изложил «исторический ход свободомыслия в России и вообще многих понятий, составляющих нравственную и политическую часть предприятия 14 декабря»3. Блестящий гвардейский офицер и популярный литератор мастерски живописал возникновение, формирование и развитие свободомыслия в государстве Российском.
«Наполеон вторгся в Россию, и тогда-то народ русский впервые ощутил свою силу; тогда-то пробудилось во всех сердцах чувство независимости, сперва политической, а впоследствии и народной. Вот начало свободомыслия в России. …
Еще война длилась, когда ратники, возвратясь в домы, первые разнесли ропот в классе народа. «Мы проливали кровь, — говорили они, — а нас опять заставляют потеть на барщине. Мы избавили родину от тирана, а нас опять тиранят господа». Войска от генералов до солдат, пришедши назад, только и толковали: «как хорошо в чужих землях». Сравнение со своим естественно произвело вопрос: почему же не так у нас?»4.
Так был сформулирован принципиально новый критерий оценки исторической значимости государственных деяний.
«По манию царя»
Могущество Российской империи, одержавшей победу над Наполеоном и постоянно державшей под ружьем почти миллионную армию, находилось в кричащем противоречии с внутренней российской необустроенностью. И в 1814 году вернувшиеся из Заграничных походов молодые офицеры стали это гласно обсуждать во время своих дружеских встреч. Главным злом было крепостное право: после Европы владение человека человеком казалось аморальным.
Аналогично обстояло дело и с другими наболевшими российскими проблемами: 25-летней солдатчиной, лихоимством чиновников, косностью, невежеством народа и т. д. и т. п. Стоило только начать размышлять о любой из них, как гордиев узел российской необустроенности начинал запутываться еще сильнее.
«Ну вот мы сильны, победили Европу, сажаем царей, чертим границы, — что же от этого лучше? Узкие рамы жизни, вымеренные по военному артикулу, теснят… Мы освободили мир, а сами остались рабами, управляемыми какой-то кордегардией в Грановитой палате, какой-то немецкой канцелярией с татарским кнутом в руках! Внизу, вверху — все неволя, рабство, грубая, дерзкая сила, бесправие, ни суда, ни голоса, — одна надежда и была — на милость царскую»5.
Надежда на то, что все наболевшие российские проблемы будут решены «по манию царя»6, не была иллюзорной. Александр I — один из наиболее образованных людей своего времени — прекрасно осознавал необходимость и неизбежность проведения реформ в России. В 1824 году император, которому никогда не были чужды эмоции, с горечью признался:
«Славы для России довольно; больше не нужно; ошибется, кто больше пожелает. Но когда подумаю, как мало еще сделано внутри государства, то эта мысль ложится мне на сердце, как десятипудовая гиря. От этого устаю»7.
Понимание необходимости государственных преобразований причудливо сочеталось у него с боязнью дворянской инициативы, а постоянные жалобы на отсутствие людей для осуществления «революции сверху» сопровождались последовательным удалением от себя людей независимых. Искреннее желание дать России конституцию, сохранившееся у императора до последних дней жизни, эклектически совмещалось с военными поселениями, увлечением фрунтоманией, со стремлением найти в армейской дисциплине и организации наиболее желательный образец политической системы русского общества.
«Самое ограничение произвола у него выходило произволом же. Это был носитель самодержавия, себя стыдившегося, но от себя не отрекавшегося»8.
Так возник непреодолимый разлад между августейшим носителем верховной власти и образованным обществом. Именно декабристы стали родоначальниками этого трагического разлада, растянутого в пространстве и времени. Именно из этого источника впоследствии выросли и стихотворение Лермонтова «Родина» («Люблю отчизну я, но странною любовью!») и рассуждения Толстого в эпопее «Война и мир»: «…Нет величия там, где нет простоты, добра и правды».
Отцы и дети
Украшенные знаками отличия молодые офицеры стали ощущать себя не только героями Наполеоновских войн, но и делателями Истории. С одной стороны, после Отечественной войны 1812 года и Заграничных походов 1813-1814 годов они испытывали свою личную укорененность в Истории и собственную вовлеченность в стремительный бег времени. С другой — чувствовали необратимый разрыв с относительно недавним прошлым, опыт которого не мог быть ими востребован.
Время вывихнуло свой сустав, связь времен распалась — так в государстве Российском в первый раз возникла проблема отцов и детей, гласно сформулированная именно декабристами. Блестящая петербургская военная молодежь осознала свою не только идейную, но и эмоциональную отчужденность от собственных предков. Отчужденность от прошлого стала той питательной средой, в которой возник декабризм как общественное явление и эмоциональный феномен.
«В 14-м году существование молодежи в Петербурге было томительно. В продолжение двух лет мы имели перед глазами великие события, решившие судьбы народов, и некоторым образом участвовали в них; теперь было невыносимо смотреть на пустую петербургскую жизнь и слушать болтовню стариков, выхваляющих все старое и порицающих всякое движение вперед. Мы ушли от них на 100 лет вперед»9.
Эти слова принадлежат Ивану Дмитриевичу Якушкину (1793-1857), который в составе лейб-гвардии Семеновского полка сражался на Бородинском поле в 1812-м (награжден знаком отличия Военного ордена — солдатским Георгиевским крестом), в битве при Кульме в 1813-м (отмечен Аннинской шпагой и Кульмским крестом), брал Париж в 1814-м. Якушкину и ему подобным молодым гвардейским офицерам, в течение двух лет совершавшим исполинские подвиги, хотелось быстро покончить с отечественными язвами и казалось возможным сделать это с помощью «бескровной» военной революции.
Однако было нечто общее, объединяющее отцов и детей. И закоснелые ретрограды, и «молодые якобинцы» — все опасались новой пугачевщины.
«А как ропот народа … грозил кровавой революцией, то общества вознамерились отвратить меньшим злом большее и начать свои действия при первом удобном случае»10.
14 декабря 1825 года такой случай представился.
Ирония истории
Отставной подполковник барон Владимир Иванович Штейнгейль (1783-1862) попытался охладить пыл своих товарищей, готовивших «бескровную» военную революцию. Барон любил читать исторические книги и хорошо уяснил, что ирония истории заключается в превращении осуществляемых намерений в свою противоположность. За несколько месяцев до восстания на Сенатской площади беседуя в Москве с Иваном Ивановичем Пущиным (1798-1859), судьей Московского надворного суда и лицейским товарищем Пушкина, барон Штейнгейль обстоятельно исчислил все неконтролируемые издержки «бескровной» военной революции:
«Я утверждал и доказывал, что Россия не готова еще к чрезвычайным переменам правительства, что конституция дана быть может только высочайшею властью, что всякое насильственное предприятие произведет всеобщее возмущение и все ужасы безначалия; представлял ему в особенности Москву, где считается 68 тысяч народа в услуге находящегося, готового на все неистовства, как скоро прорвется оплот неповиновения властям — и чего тогда ожидать нам, отцам семейств, — насилия жен, дочерей? Одна мысль о сем приводила меня в трепет — и он соглашался со мною»11. (Эти откровенные показания барона, данные им во время следствия, были отчеркнуты на полях карандашом и отмечены знаком NB.)
А за несколько часов до восстания на Сенатской площади Штейнгейль без утайки высказал лидеру Северного тайного общества отставному подпоручику Кондратию Федоровичу Рылееву «свое мнение, что в России республика невозможна, и революция с этим намерением будет гибельна; что в одной Москве 90 тысяч одних дворовых, готовых взяться за ножи, и что первыми жертвами тогда будут их бабушки, тетушки и сестры»12.
Однако предостережения барона не были услышаны ни Пущиным, ни Рылеевым.
Разменная солдатская карта
На излете междуцарствия, накануне присяги Николаю I, члены тайного общества обманом склонили солдат к бунту. Солдат обольстили грядущим сокращением срока службы с 25 до 10 лет и убедили, что они получат это, если сохранят верность присяге, данной Константину, и воспрепятствуют восшествию Николая на престол.
Когда простые солдаты осознали обман, было уже слишком поздно.
Активный участник восстания на Сенатской площади штабс-капитан лейб-гвардии Московского полка князь Дмитрий Александрович Щепин-Ростовский чистосердечно поведал следствию о той логике, которой накануне выступления 14 декабря 1825 года руководствовались заговорщики, вербуя своих сторонников в офицерской среде. «Некоторых умных и образованных из молодых офицеров не взяли потому, что в случае неудачи, когда будем в несчастии, чтобы не отвечать за них пред Богом! И не заслужить жалобы как от них, так и от родителей их, за то что обольстили — известно же, что героизм ужасно действует на юность, то в их согласии сумневаться мы не могли»13.
С солдатами же заговорщики были не столь щепетильны. Солдаты охотно поверили ложным слухам. Поверили — и вышли на Сенатскую площадь. Для многих из них день 14 декабря стал днем личной трагедии.
Лишь в 2008 году были впервые опубликованы выразительные документы о рядовых участниках восстания на Сенатской площади и человеческих жертвах среди них. Мы узнали имена и фамилии тех, кто был убит или ранен, кто был наказан шпицрутенами и сослан на каторгу, кто был отправлен в поход на Кавказ.
И лишь тогда осознали всю глубину стихотворных строк Тютчева, посвященных декабристам:
Народ, чуждаясь вероломства,
Поносит ваши имена —
И ваша память для потомства,
Как труп в земле, схоронена14.
Опубликованные документы Верховного уголовного суда и Следственной комиссии позволили внимательному читателю зримо представить себе неприглядную изнаночную сторону восстания декабристов. «То, что для самих декабристов было окрашено пафосом гражданского служения, героизма и самопожертвования, драматических сомнений и трагического поражения, на периферии восстания (а стало быть, для множества, если не большинства, вовлеченных в него людей) оборачивалось сумятицей, неразберихой, неясностью целей и смысла происходившего, смятением относительно собственной позиции в потоке событий того исторического дня»15.
Сотни книг и тысячи статей посвящены героизации декабристов. Люди 14 декабря были любимыми героями советской интеллигенции, а хроника событий этого рокового дня изучалась с точностью до четверти часа. Золотой век русской культуры был немыслим без светлых образов дворянских революционеров, вышедших на Сенатскую площадь. И никто не задумывался о невольных жертвах этого дня.
Однако не будем впадать в другую крайность, безоговорочно обличая заблуждения и проступки декабристов.
Апостолы свободы
В 1839 году бывший подполковник лейб-гвардии Гродненского гусарского полка, «государственный преступник» Михаил Сергеевич Лунин (1787-1845) сформулировал в записной книжке мысль об исторической миссии декабристов, не потерявшую своей актуальности и в наши дни:
«Природа предпринятого ими дела позволяет относиться к ним без той бережности, какую, казалось бы на первый взгляд, требует их положение ссыльных. Меж ними и толпой лежит пропасть, в которой исчезают почтительные недомолвки и общепринятые суждения. Можно говорить о заблуждениях и проступках этих апостолов свободы, как Писание говорит о дани, которую отдавали людским слабостям апостолы веры»16.
После окончания следствия Николай I повелел подготовить для него свод предложений «апостолов свободы» по модернизации страны. В течение его тридцатилетнего царствования, в условиях глубочайшей бюрократической тайны, в тиши служебных кабинетов разрабатывались важные нормативные документы, уже в новое царствование ставшие базой для проведения Великих реформ.
«Ни казни, ни смерти и я не боюсь». 230 лет родился поэт-декабрист Кондратий Рылеев
Идея декабристов «отвратить меньшим злом большее» и отменить крепостное право «сверху» была хорошо усвоена и творчески переосмыслена героем Наполеоновских войн, шефом жандармов, генералом от кавалерии Александром Христофоровичем Бенкендорфом. Глава тайной политической полиции в «Нравственно-политическом отчете за 1839 год» довел до сведения Николая I мысль, во многом созвучную размышлениям декабристов:
«Вообще крепостное состояние есть пороховой погреб под государством…
Начать когда-нибудь и с чего-нибудь надобно, и лучше начать постепенно, осторожно, нежели дожидаться, пока начнется снизу, от народа. Тогда только мера будет спасительна, когда будет предпринята самим правительством тихо, без шуму, без громких слов и будет соблюдена благоразумная постепенность. Но что это необходимо и что крестьянское сословие есть пороховая мина, в этом все согласны»17.
Великие реформы Александра II были успешно проведены «людьми сороковых годов», постепенно сформировавшимися и неспешно подготовленными при Николае I.
P.S. Именно с декабристов началось свойственное русской интеллигенции нетерпение, выражавшееся в стремлении ускорить ход Истории радикальными средствами. Желая пришпорить Историю, интеллигенция фактически добивалась диаметрально противоположного: пугала своим радикализмом власть, усиливала ее охранительные тенденции, и в итоге — на десятилетия откладывала проведение реформ, так необходимых для модернизации любимой ими страны…
- 1. Нечкина М.В. Движение декабристов. В 2 т. Т. 1. М.: Изд-во АН СССР, 1955. С. 18, 431.
- 2. Ключевский В.О. Императрица Екатерина II (1729 — 1796) // Ключевский В.О. Литературные портреты. М.: Современник, 1991. С. 352, 353 (Любителям российской словесности. Из литературного наследия).
- 3. Бестужев-Марлинский А.А. Сочинения. В 2 т. Т. 2. М.: Худож. лит., 1981. С. 485.
- 4. Бестужев-Марлинский А.А. Сочинения. В 2 т. Т. 2. М.: Худож. лит., 1981. С. 485.
- 5. 14 декабря 1825 года и его истолкователи (Герцен и Огарев против барона Корфа). М.: Наука, 1994. С. 154.
- 6. Пушкин А.С. Полное собрание сочинений. В 19 т. Т. 2. Кн. 1. М.: Воскресенье, 1994. С. 83.
- 7. Шильдер Н.К. Император Александр Первый. Его жизнь и царствование. В 4 т. Т. IV. СПб., 1898. С. 217.
- 8. Ключевский В.О. Неопубликованные произведения. М.: Наука, 1983. С. 290.
- 9. Записки, статьи и письма декабриста И.Д. Якушкина. М.: Изд-во АН СССР, 1951. С. 9 (Литературные памятники).
- 10.Бестужев-Марлинский А.А. Сочинения. В 2 т. Т. 2. М.: Худож. лит., 1981. С. 486.
- 11.Восстание декабристов. Документы. Т. XIV. М.: Наука, 1976. С. 158.
- 12.Записки В.И. Штейнгеля // Мемуары декабристов. Северное общество. М.: Изд-во Моск. ун-та, 1981. С. 206-207.
- 13.Восстание декабристов: Документы. Т. XXI / Под ред. С.В. Мироненко; сост. О.В. Эдельман. М.: РОС-СПЭН, 2008. С. 271.
- 14.Тютчев Ф.И. Лирика. В 2 т. Т. II. М.: Наука, 1965. С. 58 (Литературные памятники).
- 15.Восстание декабристов: Документы. Т. XXI. С. 11.
- 16.Лунин М.С. Письма из Сибири / Изд. подг. И.А. Желвакова, Н.Я. Эйдельман. М.: Наука, 1987. С. 216-217 (Литературные памятники).
- 17.Россия под надзором. Отчеты III Отделения 1827 — 1869 / Сост. М. Сидорова и Е. Щербакова. М.: Российский Архив, 2006. С. 202, 203.
